Есть люди, в которых, увидев их мельком, ни за что не заподозришь литератора. Таким был Степан Бабкин, 20 лет со дня кончины которого исполняется 1 июля. Это был талантливый писатель, настоящий самородок.

Долгое время жизнь не располагала его к творчеству: он колесил по Советскому Союзу с одной стройки на другую, и некогда было передохнуть, не то чтоб сесть за письменный стол и осуществить свою давнюю мечту. А до того как стать строителем, он прошёл ещё почти мальчишкой войну в качестве пулемётчика, вдоволь хлебнув военного лиха.

И везде, где бы ни работал он, С. Бабкин внимательно присматривался к людям, изучал их привычки, взгляды, настроения, характеры. Всё это очень пригодилось ему, когда он ушёл по болезни на пенсию и взялся за перо. Вдруг обнаружилось, что он превосходно знает крестьянскую жизнь, умеет передать красочную крестьянскую речь, любит родную природу и превосходно изображает её. Писал он быстро и уверенно, потому что всё было давно уже много раз продумано им до мельчайшей детали.

Им была задумана трилогия из жизни деревни. Роман «У Кумы-речки» начинается с 20-х годов прошлого века. Писатель проводит своих героев через суровые испытания: коллективизацию с её уродствами, скитания главного героя Филимона Рязанова, героя гражданской войны, превращённого советскими чиновниками  в преступника, его жизнь в Турции, участие в гражданской войне в Испании, а затем в Великой Отечественной войне.

К сожалению, при жизни Степана Кирилловича удалось издать только первые две книги, третья так и не дошла до читателя. Но есть надежда, что родным писателя вскоре удастся её издать.

Иван Аксёнов, член Союза писателей России, руководитель клуба «Лира»

 

Отрывок из романа «У Кумы-речки»

(Ставропольское книжное издательство, 1986 год)

***

Пули зло взвизгивали, пепельная земля сплошь пошла рябью пыльных фонтанчиков. Пулемётчики торопливо развернули пулемёт и припали к земле. Атака захлёбывалась, красноармейцы расползались по воронкам, прятали головы за кочками и полынью. Филимон кинулся к «максиму», шарил глазами. Наводчик лежал навзничь, широко раскинув руки и ноги и упершись белым лбом в рукоятки затыльника. Второй номер лежал рядом с ним, а командир отделения – сержант – поодаль свернулся калачиком, будто спал на боку, подложив под щеку сложенные ладони, и только растекавшаяся из-под него красная лужа говорила о том, что он мёртв. Живой, но насмерть перепуганный подносчик патронов, опустившись на колени, высоко выставил зад и, зажимая ладонями уши, трясся как в лихорадке. К пулемёту подбежал сержант в пилотке поперёк головы, в выбившейся из-под брезентового ремня выцветшей гимнастёрке в белых разводьях старых высолов на лопатках. Решительно отодвинув в сторону мешавшего ему убитого наводчика, лёг. Припав к прицелу глазом, бешено закричал подносчику патронов:

– Встань, губошлёп, ко мне! – и когда тот впопыхах плюхнулся рядом, совершенно спокойно добавил: – Держи ленту.

Его уже нащупывали: пули секли полынь впереди, по бокам, сзади. И тогда «максим» заговорил злыми короткими очередями. Подошедший вплотную Филимон буднично спросил:

– Хуторнов, ты?

– Я, товарищ лейтенант! – сердито отвечал тот.

Филимон неспешно, словно на прогулке, подошёл к прятавшему голову за увенчанную кустиком ковыля кочку пожилому красноармейцу. Остановился, потыкал носком сапога в выпяченную ягодицу, невозмутимо окликнул:

– Земляк, а земляк, так и насморк недолго схватить, вставай.

– Убьёт!

– Я вот стою – не убивает.

Красноармейцы поднимались с земли, некоторые машинально отряхивали колени. Пошли, побежали. Валились убитые, спотыкались и пьяно шатались раненые. Сколько Филимону приходилось ходить в атаки – не счесть, добился одного – умения видеть разом всё поле боя, а не только то, что прямо перед непонимающими глазами. И всё-таки поле боя это – с бегущими солдатами, дымами и султанами взрывов, с криком наконец – живёт как бы отдельно от него, громкое, кажется безголосым, и лишь невидимый враг представляется реальным, физически ощутимым, и всё существо рвётся достичь его, сокрушить во что бы то ни стало!  

– Вперёд!

Филимон спрыгнул в немецкую траншею и резво присел, зажмурясь и вновь открывая глаза. Удар пришёлся по голове вскользь: багровые и чёрные звенящие круги, из неловко подвёрнутой руки выпал автомат. На него в упор глядел офицер. «Почему он не стреляет? Ничего себе дитятко – рожа кирпича просит; это он решил со мною без лишнего шума расправиться, подлец!». Филимон коротко с силою ткнул его кулаком в солнечное сплетение. Немец отлетел к противоположному краю кармана – ниши окопа, стоял переломившись пополам, наивно тараща ставшие бараньими глаза. На Филимоновом лице застыла гримаса дьявольской ухмылки.

— Что стоишь дурак дураком! Иди ко мне, иди, — наставив пистолет, он протянул левую руку, призывно подманивая указательным пальцем, позвал дурашливо: — Цыпа, цыпа, цып-цып-цып!

Ужас исказил лицо офицера, он вдруг громко захохотал жутким безумным смехом. Филимон мимоходом отметил: «Э, брат, да ты в милосердии нуждаешься – с ума сошёл!» Выстрелил. Горестно выдохнув, офицер упал как подкошенный. И сразу же ожёг чужой выстрел, Филимон круто развернулся, присел на корточки, целясь из пистолета. В упор стоял вражеский солдат, в безвольно опущенной руке его на ремне чёрно качался куцый автомат. Солдат пьяно шатался с закрытыми глазами. Сзади его толкнули, и он упал, за ним открылся Маслов. Полопанные губы его вздулись от удара, сочились сукровицей, пегая шерсть на лице захватана окровавленными пальцами… Он сказал, задыхаясь и пришепетывая:

— Маленько меня попридержали, — гляжу, а этот хлюст…

Филимон поднялся, скользнул по нему бешеным взглядом и, вытянув шею и напрягая жилы, закричал:

— Прекратить преследование! Прекратить!

Пришёл Крюков, азартный, улыбающийся:

— Ну что, ротный, говорил я вам, а? Мои ребята первыми ворвались в траншею! Мои!

— Хвастун! – Филимон прильнул к окулярам бинокля, торопливо водил им: — Ах, курицыны дети, что они делают?!

В окулярах, будто в немом кино, оторвавшись от взвода и уваливая к околице оставшейся позади Кулы, Паршин с несколькими красноармейцами настигал большую, кучно бегущую толпу немцев. Они перевалили небольшое возвышение, скрылись.

 

p class=»MsoNormal» style=»margin-bottom: .0001pt; text-align: justify; text-justify: inter-ideograph; text-indent: 1.0cm; line-height: normal;»

— Хвастун! – Филимон прильнул к окулярам бинокля, торопливо водил им: — Ах, курицыны дети, что они делают?!